Хромой

Перед тем как степь проглотила войско, Тимур велел каждому воину положить камень в курган.
После похода каждый воин забрал свой камень.
Из камней, что остались, родился Сан-Таш – курган, где ветер до сих пор шепчет имена тех, кто не вернулся.

Он ехал по степи, где ветер нёс пыль и запах дыма от далёких костров. Конь ступал ровно, мощно. Правая нога, согнутая навсегда, уже не болела: боль давно стала частью седла, частью пути. Солнце садилось золотым, тёплым, как будто степь сама грела его. Впереди шатры, знамёна, войско. Тысячи глаз смотрели вверх, ждали слова, ждали приказа.
Тимур поднял руку – ту, где не хватало двух пальцев – и коснулся груди. Сердце билось сильно, живо. Он смотрел вниз и чувствовал: внутри разливается тепло. Не от солнца. От чего-то большего.
«Это моё, – подумал он. – Всё это. От Самарканда до Дели, от Волги до Инда. Я взял это не милостью богов, не по праву крови Чингисхана. Я взял это сам.»
Он улыбнулся. Улыбка его была редкой, но настоящей.
Ветер трепал халат, нёс запах жареного мяса, ржание лошадей, смех воинов. Всё было настоящим. Всё было его.
И тогда он услышал голоса…

20 июня 1941 года, Гур-Эмир, Самарканд.

Сначала далёкие, приглушённые, как сквозь толстый войлок.
Мужской голос, спокойный, деловой:
«…вот здесь, смотрите, нефритовая плита… дата 1405-й… подтверждено, это он.»
Женский голос, чуть взволнованный:
«Осторожно с тканью… она рассыпается… а это же его рука… без двух пальцев.»
Тимур замер.
Конь продолжал идти, но степь начала дрожать, как мираж в жару.
Голоса приблизились:
«…рентген показал переломы… старая рана… стрела, вероятно… хромота была настоящей.»
«…саблю тоже зафиксируем… она лежала рядом… возможно, его личная.»
Он попытался обернуться – нога не послушалась, как всегда.
Но вокруг уже не было степи.
Только тьма, запах камня, пыли, металла.
И свет – резкий, белый, искусственный, от ламп на штативах.
Тимур смотрел вниз.
Его тело лежало неподвижно.
Халат истлел, кости пожелтели.
Рядом люди в белых перчатках, в масках.
Они двигались медленно, осторожно.
Один держал его руку – ту самую, без пальцев – и фотографировал.
Тимур хотел закричать.
Хотел встать, схватить саблю, разрубить этих чужаков.
Но тело не двигалось.
Голоса продолжали:
«…Ташмухамед Ниязович, смотрите, надпись на клинке…»
«Александр Александрович, зафиксируйте… Михаил Михайлович, ваша очередь, реконструкция.»
Голоса затихли.
Свет погас.
Люди ушли.
Осталась только тьма и сабля.
Тимур не знал, сколько прошло времени.
Годы? Века?
Он больше не чувствовал степь, коня, ветер.
Но чувствовал её.
Саблю. И холод металла.
Он не понимал, где он.
Сначала думал – в гробнице.
Потом – в руках воина, который нашёл его.
Потом – в музее, среди стекла и света.
Но каждый раз нет.
Не то.
Не так.
Он не мог двигаться.
Не мог говорить.
Но он чувствовал.
И постепенно, медленно, начал понимать:
это и есть его новая степь.
это и есть его новая империя.
Кто-то взял саблю в руки – и он снова в седле, скачет вперёд.
Сабля под светом – солнце Самарканда слепит глаза.
Сабля в ножнах – он на холме, смотрит на войско, шатры, степь без края.
Пока её держат – поводья в его кулаке.
Пока на неё смотрят – горизонт перед ним.
Пока она спит в темноте – он греется у костра.
Он не проснулся.
Он не умер окончательно.
Он просто перешёл.
В клинок.
В лезвие.
В надпись, которая теперь жила в нём:
«Я, властелин мира, завладел этой саблей.»
А потом пришло особое тепло – сильное, грубое, привыкшее к поводьям и клинку.
Маршал Семён Михайлович Будённый взял саблю в руки.
Сталь ожила: искры блеснули на лезвии, как пламя. Конь под Тимуром снова встал на дыбы и степь развернулась во всю ширь.
Это было уже не тепло.
Жар!
Жар в клинке смешался с каждым прикосновением.
Стал частью новой жизни.
Сабля рассекла воздух – и степь отозвалась эхом копыт.

Хромой Тимур всё ещё едет.
Только теперь – внутри стали.
Острый.
Холодный.
Вечный.
Степь не кончилась.
Она просто стала другой.
Металлической.
Блестящей.
Непобедимой.